fbpx

Боже, храни детей,
которым за двадцать.

Андрей Кузнецов (Арчет)

Именно детей. Именно нас – тех, кто так и не вырос. Да, те, кто уже вроде бы выросли, говорят: вам просто надо забросить игрушки, отключить компьютер, включить мозги, строить семью, вы просто дурью маетесь… Хотелось бы – дурью. Хоть иногда. А сил нет.

Говорят, эмоциональное выгорание – это про людей от тридцати пяти и старше. Которые все уже видели в жизни. Которые насмотрелись на все, на что только могли насмотреться, и теперь не знают, как с этим быть, кто виноват и что делать. А что такое, кто такие тогда мы?

Давайте зайдем в детский сад. Посмотрим на детей, на пятилеток современности. Что они говорят о своем состоянии, о своей жизни.
– Я раньше ходила в художественную студию, – жалуется маленькая Аня, – но мама говорит, меня там ничему не учат, надо делом заниматься… А я хочу туда ходить!
– Я хочу, чтобы у меня был богатый дом! В котором все есть! – докладывает Святослав.
Они не сами этого хотят. Они живут в современном мире, они смотрят на потребности окружающих, смотрят, чего от них требуют… Они хотят богатый дом, потому что так сказала мама. Или ходить в художественную студию. Только мама против. Только мир против. Мир против того, чтобы что-то наладилось.

Так и раньше было, конечно. Помнится, когда-то дети в двенадцать лет вступали в брак. Когда у них еще могло случиться эмоциональное выгорание, как не в двадцать и старше? А потом какое-то время у детей было нормальное детство. И отрочество. И юность… Возможно, из-за какой-то всеобщей мировой стабильности девятнадцатого-двадцатого века. Конечно, речь о периодах между войнами.

А мы живем в период непрекращающейся войны. Притом не только на фронтах. Это война в душах людей. Прежнее общество рухнуло, рухнули идеалы наших родителей. Рухнуло все. Что осталось? Остались мы!

warmsprings1

Поднимемся «выше». Вот Настя, ей семнадцать. Потом восемнадцать. Потом девятнадцать. И она хоть раз в этот период переставала резать себе руки? Конечно же нет. Почему? Потому что мама чего-то ждет. Ходи в школу, дочка… Что значит ты болеешь? Конечно же, ты выдумываешь. Что значит ты бросаешь колледж и идешь работать? Нужно высшее образование! Зачем? А не знаю, просто нужно. И ты не болеешь, и ты не устаешь, ты просто выдумываешь, чтобы ничего не делать.

А вот Алина. Она умоляет класса с восьмого – переведите меня на домашнее обучение, ну переведите! Я не могу с этими людьми, которые требуют от меня соответствовать их рамкам! Ты просто не хочешь учиться, говорят ей. И не поступишь в вуз, у тебя просто ничего не получится. Алина поступает на два факультета сразу, Алина заканчивает с красным дипломом. И сваливается с серьезным неврологическим заболеванием. Ах, говорит мама, ты просто ужасно устала, ты перегрузилась! Перегрузилась?! Мама, я работала для тебя. Я училась за тебя. Я жила для тебя, за тебя, под тебя. Как по-другому?

Что мы успели пережить к своим двадцати плюс? Дошкольный возраст, когда суровые девяностые со всем их кризисом били просто-напросто под дых, и нам было больно, невыносимо, тяжело, но никто нам не верил – мы же дети, что мы понимаем! Рядом с нами умирали люди: погибали в ДТП с пьяными водителями, стрелялись, умирали от передозов. Но мы же маленькие, мы не видели ничего в жизни, мы не знаем.

Школа в нулевые. Постоянные политические перипетии. Сегодня один язык в моде, завтра – другой. Сегодня – одна музыка, завтра слушать ее – позор. Сегодня в школе говорят то, завтра – это. Где правда? Чья правда? Правды нет. Есть только понимание, что надо приспосабливаться. Приспосабливаться ко всему, что происходит вокруг. Ко всей боли, которая есть у нас, есть с нами, есть вокруг нас.

К «десятым» годам мы уже устали приспосабливаться. Надо как-то учиться в вузе – если мы пошли, конечно, в вуз. Как-то сдавать сессии, понимая, что главное – хорошее отношение преподавателя, а не наши знания. Как-то искать работу, как-то думать, что делать, как бы найти какую-то стабильность, успокоить родителей, «починить» наши с ними отношения. Вроде бы они старше и умнее нас, вот только не умеют приспосабливаться. Приспосабливаться умеем мы. Мы пережили девяностые, будучи маленькими детьми. Мы знали, что это – когда жизнь смотрит на тебя только из телевизора, а жизни как таковой в реальном мире нет. Мы видели, как плачет девочка 91-го года рождения на всю детскую площадку, потому что у нее папа перестал водить фуры в Германию и больше не привозит ей вкусные конфеты. Или как девочка 94-го года прыгает от радости, потому что папа из Москвы с заработков приехал. Да нет, не о том речь, что он дома. Речь, опять же, о конфетах. Мы привыкли мерить все конфетами. «Дочка сказала: дай, мама, конфетку! Мама сказала: сунь пальцы в розетку»… Только в девяностые мог родиться этот черный юмор. И даже те из нас, кто родился в самом конце ужасного десятилетия девяностых годов двадцатого века, все равно знают и помнят, что такое Ужас. С большой буквы. Вопиющий ужас.

Чего мы хотим сейчас, на исходе «десятых»? А ничего. «Почему у человека грустное [лицо]? Он не болен, не калека, просто задолбало!» Вот и у нас так. Все задолбало. Ничего больше не приносит радости. Вроде бы и учеба закончена, и работа найдена, и все более или менее сложилось. Но чего от нас ждет общество? Брака, детей, семью. Ждет, что мы будем воспитывать своих детей, учить их жить, учить их радоваться. А чему может научить ребенка взрослый, который не научился ни радоваться, ни жить сам? Чему может научить ребенка такой же ребенок, которому просто за двадцать?

Эмоциональное выгорание – это неспособность ничему больше радоваться, но, впрочем, и грустить тоже. Мы просто приспособились. Мы смотрим на рост курса доллара, на смену политиков при власти, на перемены в работе, на проблемы родственников, на смерть бабушек и дедушек, на старение родителей – с улыбкой. Безразличной улыбкой. Спокойной такой улыбкой, которая гораздо страшнее самого ужасного плача.

Центр эмоционального здоровья Amograce потому и ставит одной из своих задач работу с нами. С теми, кому за двадцать. Потому что если мы не сделаем ничего с тем, чтобы нам захотелось жить, захотелось радоваться, – что будет с нами дальше? Как же мы станем взрослыми?
Все не так плохо, чтобы, как наши предшественники в девяностые, садиться на иглу. Все не так хорошо, чтобы, как наши предшественники в какие-нибудь крылатые шестидесятые, надевать венок из живых цветов на голову, выступать против войны, за музыку и любовь и становиться родителями новому поколению тех, кого очень важно будет воспитать так, чтобы они радовались жизни в этом мире.
Все – никак.

Именно поэтому и нужно обратиться в Amograce – чтобы «что-то» стало «как-то». Потому что жить надо. Жить о чем-то. Жить зачем-то.
Пусть даже жить в мире, в котором возможно эмоциональное выгорание в двадцать, двадцать пять, пусть даже двадцать девять лет. Жить в мире, в котором мы, дети девяностых, школьники нулевых, молодежь десятых, так и не смогли вырасти – но должны это сделать.

Нам нечего больше пожелать, кроме эмоций. Любых. Пусть даже самых горестных слез. Потому что даже слезы, даже самая страшная истерика лучше того эмоционального выгорания, которое с нами случилось после взросления на стыке тысячелетий.

Потому что положительные эмоции приходят только через катарсис. Только через боль. А как получить радость, если не испытываешь даже боли? Значит, все, что остается, – это идти вперед и учить себя испытывать эту самую боль. Перестать ограждать себя от эмоций. Перестать приспосабливаться.
Давайте справимся?..

7d6962bc069663ac6563872cef4f9487

photography used:
Bastien HAJDUK
Sally MANN

error: Content is protected !!